— Достала она меня, товарищ подполковник. Всю жизнь сломала. Что теперь о какой-то тюрьме говорить, если жизнь кончена?

— Это ты брось. Жизнь, видишь ли, кончена? Не сметь и думать об этом, понял? Это приказ, если хочешь. А мы думать будем, что делать. Характеристики сделаем что надо; общественность поднимем –  нашу, военную. В УВД у меня заместитель начальника знакомый, мужик с понятием –  может, и надавит на потерпевших. Посмотрим. Ты только нюни-то не распускай. А о жене своей забудь. Не жена она тебе.

В дверях появился сержант из состава караула.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться? Сержант Ломов.

— Обращайся.

— Там вас к телефону.

Вернулся он через несколько минут, и от боевого настроения не осталось и следа. Он как-то странно посмотрел на Сергея. Роенко спросил:

— Неприятности?

Подполковник закурил, не смотря на подчиненного:

— Хуже! Все намного серьезнее, чем мы с тобой предполагали.

— Что еще может быть серьезнее? Что?

— Что, спрашиваешь? Смерть охранника. Вот что.

— Как это?

— А вот это у тебя надо спросить. Ты его что, боевым приемом вырубал?

— Нет. Обычный удар. Правда, в точку риска, но, если бить на поражение, противник умирает сразу, а охранник, когда меня забирали из кабака, был жив. Значит, не мог он умереть.

— Умер он. Не приходя в сознание, умер. И причиной смерти признан твой удар, каратист! Кровоизлияние в мозг!

— Но этого не может быть.

— Я с тобой шутки шутить буду?

— Подождите. У меня и свидетель есть, что охранник, когда его забирала «Скорая помощь», был жив. Старший лейтенант, командир ОМОНа. Он подтвердит. И комиссия подтвердит, что не мог я его убить. Второй-то охранник жив?

— Про второго ничего не знаю. Но не в этом дело. Неужели ты не понимаешь? На тебе –  преднамеренное убийство, разбой с применением оружия и еще куча преступлений.